Военная экономика России: тяжелое наследство и ограниченные возможности для мирного разворота

Прекращение боевых действий само по себе не решит накопившихся проблем. Экономические последствия войны останутся в центре повестки любой власти, которая попытается запустить реальную трансформацию.

Дальнейший анализ фокусируется не на формальных макропоказателях и отраслевой статистике, а на том, как последствия войны почувствует обычный человек и как это отразится на возможном политическом переходе. Именно массовые бытовые ощущения в итоге определят устойчивость любой новой модели.

Военный период сформировал противоречивое наследие. Наряду с разрушением и деградацией институтов возникли вынужденные точки адаптации, которые при иных политических и правовых условиях могут стать опорой для перехода. Речь не о поиске «позитива» в трагических событиях, а о трезвой оценке стартовой позиции — с ее грузом деформаций и условным потенциалом.

Экономику России начала 2020‑х нельзя описывать только как сырьевую. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. Важную роль играли металлургия, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, агропродовольственный сектор, ИТ‑услуги и экспорт вооружений. Этот диверсифицированный сегмент создавался годами, обеспечивая не только валютную выручку, но и технологические компетенции и присутствие на зарубежных рынках.

Военный конфликт и санкции нанесли по этому сектору наиболее сильный удар. По имеющимся оценкам, уже к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта упал примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового уровня 2021 года. Сильнее всего пострадали высокотехнологичные отрасли: вывоз машин и оборудования в 2024‑м оказался примерно на 40% ниже довоенного уровня. Для сложной промышленной продукции, ИТ‑услуг, высокотехнологичной химии и целого ряда других направлений ключевые западные рынки фактически закрылись.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к современным технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих производств. В результате именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением, тогда как экспорт нефти и газа, переориентированный на другие направления, держится относительно устойчиво. Многолетние попытки снизить сырьевую зависимость сменились обратным результатом: удельный вес сырья в экспортной корзине заметно вырос, причем на фоне утраченных ниш для продукции с высокой добавленной стоимостью.

К этому добавляются давние структурные перекосы. Задолго до 2022 года Россия входила в число стран с крайне высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным неравенством. Два десятилетия жесткой бюджетной политики обеспечили макростабильность, но сопровождались хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: ветшающий жилищный фонд, изношенные дороги и коммунальные сети, дефицит модернизированных социальных объектов.

Одновременно усиливалась фискальная централизация. Регионы постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это создало не только политическую, но и экономическую проблему: без ресурсов и полномочий местное управление неспособно формировать комфортные условия для бизнеса и устойчивые стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно: защита собственности и контрактов от произвольного вмешательства государства ослабла, антимонопольные механизмы действовали избирательно. В такой обстановке предприниматели ориентируются на короткие горизонты, вывод капитала и серые схемы, а не на долгосрочные инвестиции.

Военный период усилил все эти тенденции и добавил новые. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — рост госрасходов, администрирование и налоговые изъятия, с другой — подрыв рыночной конкуренции и расширение госсектора.

Малые компании поначалу получили новые возможности после ухода международных брендов и на фоне спроса на схемы обхода ограничений. Однако к концу 2024 года инфляция, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования нивелировали этот эффект. С 2026 года резкое снижение порога применения упрощенной системы налогообложения стало фактическим сигналом: самостоятельному малому бизнесу отведено все меньше пространства.

Отдельная проблема — накопленные макродисбалансы военной экономики. Сильное расширение госрасходов в 2023–2024 годах обеспечило статистический рост, но не сопровождалось адекватным увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую регулятор пытается сдержать повышением ставок, не влияя на главный источник ценового давления — военный бюджет. Жесткая денежно‑кредитная политика блокирует кредитование гражданских отраслей, но слабо сдерживает рост расходов на оборону. Начиная с 2025 года устойчивый рост фиксируется преимущественно в военном производстве, тогда как гражданские сегменты либо стагнируют, либо растут гораздо медленнее. Эти перекосы самопроизвольно не исчезнут — их придется целенаправленно сглаживать в переходный период.

Формально уровень безработицы сегодня минимален, но за этим стоит непростая структура занятости. В оборонном комплексе сосредоточено до 3,5–4,5 млн работников — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешли сотни тысяч человек. Предприятия ВПК предлагают зарплаты, с которыми гражданским секторам трудно конкурировать, и значительная часть квалифицированных инженеров и техников задействована в производстве продукции, которая не создает долгосрочных активов и быстро уничтожается на фронте.

При этом оборонка — не весь реальный сектор. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно военное производство стало главным драйвером роста: по оценкам разных аналитических центров, в 2025 году на него могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что «вся экономика стала военной», а в том, что растущий сегмент выпускает продукцию, которая не формирует базу для будущего мирного развития.

Ситуацию усугубляет волна эмиграции, которая выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Параллельно страдает демография: до войны Россия уже сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием трудоспособной группы. Потери мужчин призывного возраста, инвалидность, массовый отъезд молодежи и резкое падение рождаемости превратили долгосрочный вызов в острый кризис. Даже при продуманной политике переобучения, поддержки семей и регионального развития последствия будут ощущаться десятилетиями.

Рынок труда будущего переходного периода столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в перспективных гражданских отраслях и одновременно избыток занятых в сокращающемся военном секторе. Перераспределение этой рабочей силы не произойдет автоматически: работник оборонного предприятия в моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской промышленности.

Даже если боевые действия будут остановлены, при сохранении нынешнего политического курса оборонный бюджет, вероятно, сократится лишь умеренно. Риторика «готовности к продолжению конфликта» и глобальная гонка вооружений будут поддерживать значительную милитаризацию экономики. Перемирие не решит структурных проблем, а лишь снизит их остроту.

Одновременно уже запущен стихийный переход к мобилизационной модели управления: директивное ценообразование, административное распределение дефицитных ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, усиление государственного контроля над частным бизнесом. Для чиновников, работающих под растущим давлением «плана сверху» и ограничений по ресурсам, это становится естественной практикой. После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — подобно тому, как после первых советских пятилеток возврат к логике НЭПа оказался почти невозможен.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, глобальная экономика перешла на новую технологическую орбиту. Искусственный интеллект превращается в массовую когнитивную инфраструктуру, возобновляемая энергетика во многих государствах становится дешевле традиционной, автоматизация делает рентабельным то, что еще десять лет назад казалось нерентабельным или невозможным.

Это не просто набор трендов, которые можно «изучить по книгам». Это смена реальности, осваиваемой через практику, эксперимент и цепочку проб и ошибок. Россия в этой практической фазе участия почти не присутствовала, и разрыв носит не только технологический, но и культурно‑когнитивный характер. Руководители, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и частный космос стали рабочими инструментами, мыслят иначе, чем те, для кого это абстракция.

Следовательно, подрыв научно‑технологического потенциала — это не только нехватка оборудования и специалистов, которую можно компенсировать импортом и переобучением. Это расхождение в управленческих интуициях и подходах к развитию. «Возврат к норме» в буквальном смысле невозможен: не только потому, что разрушены связи, но и потому, что сама глобальная «норма» изменилась.

Отсюда вытекает ключевое условие для будущего переходного периода: масштабные инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой. Без людей, которые включены в новую технологическую реальность и понимают ее изнутри, даже самые правильные решения на бумаге не обеспечат желаемого результата.

Несмотря на тяжесть положения, у будущей мирной экономики есть несколько потенциальных опорных точек. Все они возникли как элементы вынужденной адаптации и смогут заработать только при изменении институтов и приоритетов.

Война резко усилила дефицит рабочей силы. Мобилизация, эмиграция, переток кадров в ВПК сделали труд существенно дороже. Это не подарок для бизнеса, а жесткое ограничение. Но в экономической теории давно известно: дорогой труд подталкивает к автоматизации и повышению производительности. Если у компаний будет доступ к современному оборудованию и технологиям, рост затрат на персонал может стать стимулом для модернизации. Без такого доступа дорогой труд превращается лишь в источник стагфляции — издержки растут, производительность стоит на месте.

Санкции и ограничения движения капитала привели к тому, что значительная часть частных средств оказалась «запертой» в пределах России. Раньше при появлении рисков эти ресурсы выводились за рубеж, теперь такой возможности нет в прежнем объеме. При наличии реальной защиты прав собственности этот капитал мог бы стать источником долгосрочных инвестиций. Но при отсутствии правовых гарантий он уходит в недвижимость, наличную валюту и иные защитные активы, не работая на развитие производства.

Под давлением санкций крупные компании были вынуждены искать отечественных подрядчиков там, где раньше использовали импорт. В ряде случаев началось формирование новых производственных цепочек на базе малых и средних предприятий. Так возникла зачаточная, более разнообразная промышленная база. Однако без конкуренции и прозрачных правил локализация легко вырождается в систему новых монополий под административной защитой.

На протяжении многих лет любые предложения о масштабных государственных вложениях в инфраструктуру, технологическое развитие и человеческий капитал упирались в установку о приоритете накопления резервов и минимизации расходов. Военный период фактически разрушил этот барьер — хотя и самым разрушительным способом, за счет многократного увеличения военных трат. В будущем переходном периоде это открывает политическое окно для иного типа госинвестиций — мирных и развивающих.

Важно различать государство как инвестора в развитие и государство как экспансионистского собственника и регулятора, душащего частную инициативу. Бюджетная стабилизация останется необходимой целью, но не как жесткое требование «первого года перемен», а как задача на более длинном горизонте, совместимая с запоздалыми, но крайне нужными вложениями в инфраструктуру и людей.

В условиях ограничения доступа к западным рынкам российский бизнес — как государственный, так и частный — укрепил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии и Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а реакция на закрытие прежних каналов. Однако в случае изменения внешнеполитических приоритетов эти контакты могут стать платформой для более равноправного экономического сотрудничества, если отказаться от модели продажи сырья по скидкам и закупки импорта по завышенным ценам.

Все перечисленное — лишь дополнение к ключевому условию: восстановлению полноценных технологических и торговых связей с развитыми экономиками. Без этого настоящей диверсификации добиться невозможно.

Общая черта всех потенциальных «точек роста» в том, что каждая из них может сработать и может обернуться своей противоположностью: дорогой труд — в затяжную инфляцию, запертый капитал — в мертвый груз, локализация — в картельные структуры, активное государство — в новый виток ренты и коррупции. Одного «наступления мира» недостаточно: мирная экономика не возникнет сама по себе без изменения правил игры.

Политические итоги переходного периода будут во многом зависеть от того, как его переживет «середняк» — домохозяйства, для которых прежде всего важны стабильные цены, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической позиции, но с повышенной чувствительностью к любым серьезным сбоям в привычном порядке. Именно они создают массу «повседневной легитимности» для любого режима.

Чтобы оценить риски, важно понимать, кого можно считать бенефициарами нынешней военной экономики (в широком, а не узком моральном смысле).

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы заметно выросли благодаря военным выплатам. С окончанием боевых действий эти выплаты, скорее всего, быстро и ощутимо сократятся. Речь идет о миллионах людей, для которых война стала источником краткосрочного материального улучшения.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных отраслей. Это порядка нескольких миллионов человек, а с членами семей — десятки миллионов. Их занятость напрямую зависит от гособоронзаказа, но при этом значительная часть этих людей обладает реальными инженерными и производственными компетенциями, способными сыграть ключевую роль при конверсии мощностей в гражданские цели.

Третью группу составляют владельцы и сотрудники гражданских производств, которые получили новые ниши после ухода иноземных конкурентов и ограничения импорта. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос вследствие внешнеполитической изоляции. Их называть «выигравшими от войны» некорректно: они выполняли задачу адаптации экономики и накопили опыт, который может оказаться полезным при переходе.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие схемы параллельного импорта и обходные логистические каналы. Их деятельность напомнила опыт 1990‑х: высокодоходные, но рискованные операций в полутеневой зоне, жизненно важные для поддержания производства. В более здоровой институциональной среде эти навыки могли бы быть переформатированы в легальный международный бизнес.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но в совокупности со всеми членами семей речь может идти как минимум о десятках миллионов человек.

Отсюда следует главный политэкономический риск. Если для большинства переходный период станет временем падения доходов, роста цен и ощущаемого хаоса, демократизация будет восприниматься как процесс, принесший меньшинству свободу, а большинству — инфляцию и неопределенность. Этот образ уже однажды сложился по итогам 1990‑х и до сих пор подпитывает ностальгию по «жесткому порядку».

Это не означает, что ради поддержки перечисленных групп нужно блокировать реформы. Но дизайн реформ должен учитывать реальные страхи и потребности разных слоев, а не только логику макромоделей.

Состояние экономики можно описать так: наследство тяжелое, но не безнадежное. Потенциал для разворота существует, но он не реализуется сам по себе. Для массового избирателя главным критерием оценки перемен станут собственный доход, доступ к работе и ощущение порядка, а не динамика ВВП или бюджета.

Из этого следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием быстрого процветания, ни политикой карательного реванша, ни попыткой механически вернуться к модели 2000‑х, которой больше не существует. Вопрос о том, какой именно должна быть эта политика, требует отдельного разговора — от параметров бюджетной стабилизации до поддержки занятости и институциональной реформы. Обсуждению этих решений посвящена следующая завершающая публикация цикла.